Мастер исторической прозы - о творчестве в условиях цензуры и новых берегах украинской литературы.

Как-то во время разговора знакомый заметил: Юрий Мушкетик вполне мог бы стать украинским Сенкевичем, если бы не эта «карма», которая не обошла целое поколение писателей советских суток, - втискивать свой талант в рамки действующей идеологии. В творческом заделе классика украинской литературы есть ряд произведений, которые отбивают историческое развитие государства и роль личности в нем. Перо Юрия Мушкетика филигранно, образность глубока, масштабность исторических фигур в его романах поражает - очевидно нужно немного «пожить» в каждой из эпох, чтобы герои твоих произведений приходили к читателю величественными и живыми, способными на сомнения, ошибки, раскаяния. В последнее время харьковское издательство «Фолио» переиздало четыре романа Мушкетика - «Яса», «На брата брат», «Гетманское сокровище» и «Смерть Сократа». Также недавно увидели мир два сборника новелл писателя - «Суд» и «Грех», которые Юрий Михайлович считает или не наилучшими из всего написанного им.

Писатель, который отметил недавно 80-летний юбилей, в настоящее время работает над историческим романом, который посвящен братьям Розумовским. Он взвешенно оценивает прошлое, интересуется литературным процессом, болеет за растерзанную политическими баталиями Украину, ностальгирует...

«Первый роман писал на студенческой кухне»

На даче у Юрия Мушкетика созревают помидоры, зеленеют огурцы и роскошные листья салата. На сливе навязалось несколько десятков плодов - не густо... «Здесь почва такая - лишь песок... Когда купил этот дом у Натали Забили, хотел земли навозить. Но так и не завез...». Юрий Михайлович встречает меня на пороге скромного домика, который потерялся между громадных сосен, - спасительных во время летней жары. Дача Мушкетика - наверное, последний бастион в местечке писателей Кончи-заспи, куда можно попасть без скрупулезной «инспекции» видеокамер. Другие хоромы, давно выкуплено «крутыми», новые владельцы пообносили частоколами, за которые, по-видимому, и солнце не проникает. Рядом, за зеленым трехметровым забором, возводят коттедж для Жени Тимошенко - дочки Премьера. «Обойдите, дорогая, вокруг, и заходите на веранду. Там не так знойно. Рексе, проведи!» Косматый, почти игрушечный пес предостерегающий рычит. «Не кусается?» - на всякий случай переспрашиваю классика. «Но которое там? Быстрее вы сами его покусаете...».

Рекс - любимец Глеба, младшего внука Юрия Мушкетика - действующий проводит меня узенькой дорожкой, как и приказано. За время некоторый окончательно теряет интерес к «интервенту» и лениво умащивается неподалеку кресла-качалки, убрав на свою смешную мордашку отстраненного выражения.

- Откуда у вас, Юрию Михайловичу, любовь к истории? Слышала, в школе вы уверенно чувствовали себя в точных науках и родители думали, что станете математиком.

- Да, когда далекого 1948 я со своим фанерным чемоданчиком зеленого цвета отправился в Киев вступать в университет, никто не сомневался, что сдам документы на математический. Я же побродил под стенами «красного корпуса» и направился на филологию. А история... Уже учась в университете, достал пропуск в научную библиотеку, где пропадал днями и по ночам. Там натолкнулся на труд о Семене Палия, и неожиданно узнал, что он - мой земляк. Захотелось больше узнать об этой личности, начал «копать», а тогда решил написать о нем произведение.

- Вам было 25, когда «Семен Палий» вышел печатью. Что это было - творческие зухвальство или звезды счастливо сошлись на небе?

- Зухвальство, а может, и глупость... Сейчас бы не рискнул - не имея ни одной строки, браться за роман. Писал на кухне в студенческом общежитии, на подоконниках в университетских коридорах. А когда дело подошло к концу, испугался: а что, когда это графомания? Отложил роман в сторону и написал два рассказа. И это, я вам скажу, был мой триумф. Один рассказ - детское - в журнал «Барвинок» отнес, второе - в журнал «Днепр». Месяцев два-три подождал и пошел в «Барвинок» узнать результат. А там меня ожидали специальные консультанты для «отшивки» начинающих. И вот ищет эта тетенька мою рукопись и не может найти. Мне уже сам неудобный, аж здесь заходит ответственный секретарь: «Что вы ищете?» - «И вот, парень какой-то рассказ передал, куда оно делось?..» - «Так в номере же уже! «Сигналка» у меня на столе».

Так «сошлись звезды». В «Днепре» тоже мое творение одобрили к печати, за него получил приличный гонорар. Классике, правда, выдавали большими купюрами, а мне - карбованцами. Обиклався пачками с деньгами и боюсь выйти на улицу. За тот гонорар купил первый в жизни костюм, в котором впоследствии женился.

- Вот вы переживали творческие сомнения, побаивались графоманства. А у современных молодых писателей, похоже, таких колебаний немного: штампуют ежегодно по несколько книжек, которые потом нередко находишь в книжных магазинах в корзинах с надписью «за полцены».

- Сегодня утром, ожидая ваш приезд, вспомнил несколько сентенций, записанных еще в студенческие годы. Гегель говорил: «Сколько бы не бунтовал молодой мужчина, сколько бы не спорил с миром, наступает время, и он получает свою девушку, и свою службу, и становится таким же филистером, как и все другие». Вспоминаю шистдесятников - их, стойких, осталось немного: Горничный, Стус, Сверстюк... А раньше же в той когорте замечали и Коротича, и Сингаивского... Но когда опаливаемым запахло, они быстренько исчезли. Так вот, тех, кто выдержит и не станет филистером, - немного. Вот еще одна сентенция - не вспоминаю кто автор, но тоже интересная. «Если в 20 лет вы не стали революционером, то у вас нет сердца. А если в 40 лет вы стали революционером, то у вас нет ума». (Улыбается). Это все хорошо видно по нашим политикам, большинства из которых таки недостает уму.

- Первый роман вы писали на подоконнике. А позже - для творческого воодушевления - нуждались в особенных условиях? Уединение или чашки чая в перерывах между общением с музой?

- Да нет, мог и без чая.... А когда молодой, то и без уединения обходился. Вспоминаю, с какой верой и вдохновением первый роман писал... Понес своего «Семена Палия» в Держлитвидав, издательство классиков. Там из меня сильно посмеялись. Был такой писатель Иван Ле, автор исторических романов. Ле принадлежал к президиуму Союза писателей, и когда кто молодой вступал к этой организации, то один бюллетень всегда был перечеркнут - все знали, чьих рук дело. За весь возраст он не написал ни одной позитивной рецензии. Попала к нему и моя рукопись. Работники издательства подсказывают: вызовет тебя Ле к себе, угостит чаем, но ты на любые его замечания не соглашайся. Иначе он напишет: роман не годится, обо всем домовлено с автором. Поэтому я сидел и повторял, как попугай: «Иване Леонтовичу, я не согласен!».

Роман сначала вышел у нас, впоследствии двумя изданиями в Москве. За полученные деньги купил родителям дом, и себе что-то осталось. Начались компании, пирушки, но вскоре понял, что все может окончиться бедой, и оборвал «традицию». Тогда не было ни одной, даже районной газеты, которая бы не дала рецензии на «Семена Палия». Представляете, что то было для меня? Настоящий фурор! Одна генеральша не могла запомнить этого слова и говорила «фураж». (Улыбается).

«Он ее обнял, поцеловал и т.д. и т.п...»

- Вы даже аспирантуры не успели закончить, как получили предложение от журнала «Днепр» - сначала на должность ответственного секретаря, а впоследствии свыше 10 лет были главным редактором. В тот период на его колонках печатали произведения диссидентов, которым уже перекрыли кислород в других изданиях...

- То были очень сложные времена. Цензура свирепствовала. Как-то в Доме творчества в Ирпени подходит ко мне известный критик Леонид Новиченко. «Юрию Михайловичу, - говорит, - я как старший товарищ скажу - в журнале появились много псевдонимов. Вы что, не понимаете, что вам тюрьма светит?». В обед едем в Союз на партийные собрания. Выступает Новиченко, трибуна под ним покачивается, тогда тиць пальцем в зал: «А теперь я спрошу своего друга Мушкетика: кого он прячет под псевдонимами?»

На следующий день меня вызывают в ЦК комсомола. На столе разложены журналы. Повезло, что ухватились за Анну Квасик. «Кто это такая?», - топает ногами завсектором. «Так советские законы позволяют псевдонимы...» - «Мы вам покажем советские законы!». «Так это же легко узнать, - говорю. - Нужно позвонить в бухгалтерию и спросить, кто получил гонорар». А я знал, что под этим именем пряталась Евгения Чмихало - секретарь донецкого обкома комсомола. Писала резкие статьи и боялась, чтобы свои ее не высчитали. В бухгалтерии это подтвердили. «Вот, лошадиная морда, этот Новиченко!» - закричал завсектором.

Некоторое время мы с цензором - полковником в отставке Иваном Кошевим - имели блат, приглашали его в кафе и подпаивали. Звоню по телефону ему: «Иване Трохимовичу, верстку можно забрать, вы прочитали?» - «Можно забрать, одиннадцать». И кладет трубку. Это значит, что он снимает из номера 11 страниц. Я сразу достаю из запаса другие листы, прихожу с ними к кафе, он прочитывает и журнал идет без опоздания. Но вот из Цвигуном, который подменял его, - было тяжелее... Забачивши меня, всегда радостно потирал руки: «Есть новенькое ограниченьице». Смотрю верстку - нет одной статьи. Где статья? «Скрылась в туманной дали!»

Было и такое. Автор повести пишет: «... он ее обнял, поцеловал», а дальше идет легкая эротичная сцена. Цензор ту сценку вычеркивает и надписывает: «и т.д. и т.п». Так к читателям и пошло «он ее обнял, поцеловал, и т.д. и т.п.».

Чем дальше - с цензурой становилось все хуже, а затем меня освободили от должности постановлением ЦК.

- А почему?

- За ряд «измив», первый из которых - украинский буржуазный национализм. Остался я будто на обочине. Друзья на улицах обходят, телефон молчит. Но я тогда почувствовал себя человеком - начал писать книжку «Белая тень». Только что роман напечатали в «Отчизне», как началась тотальная идеологическая критика. Следовательно в издательстве роман рассыпали, а в Москве, «в морду» нашим, напечатали. Появились переводы латышской, чешской, немецкой, испанской языками. Тогда уже нашим издателям стало стыдно, они подготовили к печати, но так походили по тексту, что там ничего не осталось... Сейчас нашелся издатель, который согласился выдать первобытный вариант «Белой тени». Пусть будет для истории.

- Ох, и времена были...

- Ну что вы, времена... Однажды мне выговор вынесли за то, что... процитировал Конституцию УССР. А вызывают на бюро, то ты не знаешь - выйдешь оттуда с партбилетом или без. Если без партбилета - это уже конец. Как-то вызывает к себе секретарь ЦК комсомола Тамара Главак. Вергае громы: «Мы не будем больше панькатися с вами!» Речь шла о стихотворениях первой жены Олеся Бердника. Никакой крамолы в них не было, но на тот часуже не позволяли писать о казаках, чумаках. В типографии спрашиваю у ребят - в каком состоянии журнал? Первые листы прошли первый прогон. Посмотрел на те стихотворения - и говорю: а что, если бы я кое-что здесь поправил? «Три бутылки коньяка», - смеются. «Ребята, будет четыре!» Вызываю завотделом поэзии Володю Коломийця, и мы в четыре руки начинаем править. Сейчас, если все то перечесть, из толку съехать можно. «Казаки идут, идут....» - а мы переписываем «трактора гудят, гудят...». С журналом пошел к Тамаре Главак: и что вы здесь такого увидели, спрашиваю. «О, так и действительно же, - нормально!» - удивляется она.

Или еще один «допрос». Меня -редактора, Бориса Олийника - заместителя и Евгения Доломана - секретаря - «полосуют» на бюро. Требуют объяснений за какую-то дежурную «крамолу». Я первый встаю и начинаю, как в российском анекдоте - «с одной стороны - конечно, с другой - отнюдь». Олийник так тихо отвечает, что не возможно ничего разобрать. А Доломан хотел добиться правды. «Позвольте!» - поднимает руку. - «Сядьте, товарищу Доломан!». Опять спустя некоторое время происходит то же: «Позвольте!» - «Сядьте, я вам говорю!». И вот приносят постановление. Доломан читает и, вижу, бледнеет на глазах. «Мушкетик и Олийнык критику признали, а Доломан противопоставил себя линии ЦК». И выгнали его...

Сейчас, Юлю, я поставлю чайника и будем пить кофе. Поможете мне бутерброды смастерить? «Смотрю на Верховную Раду: там из них всех изъяты украинские гены»

Ароматный чай с пирожными в обществе мастера слова «пахнет литературой». Юрий Михайлович отламывает кусочки печенья и бросает Рексу под стол. «Задабриваете?» - «Приходится, - улыбается Мушкетик. - Глеб оставил мне на поруки, а сам с родителями - в Крым. Завтра должны вернуться. Не знаю, как они на своей допотопной «Волге» доберутся. На ней, видимо, еще Александр Македонский ездил». «А, может, Сенека?» - смеюсь. «Может, и Сенека, - подхватывает. - Или Иммануил Кант. Я вас не утомил еще сентенциями? Тогда вот еще одна, Кант: «Что есть наивысший в мире? Наивысший в мире - звездное небо над нами и моральный закон внутри нас». Так вот, данный моральный закон в настоящее время ужасно обветшал во всем мире. Мир, даруйте за грубость, оскотинивается. Человек живет в хаосе, лжи. А наш национальный моральный закон затоптан, и никто не болеет за Украину. Иногда включу «5-й канала», там - политики. Начинает один российской, сразу знаю, что это из «Регионов». Да и оппонент может иностранной подпевать. Нет у нас нации. Смотрю на Верховную Раду. Там из них всех изъяты украинские гены. Недавно услышал фразу Путина: «Я русский националист в лучшем значении этого слова». Кто из наших чильникив мог бы так сказать? Они даже украинцами себя признать боятся. Разве Ющенко еще так бы сказал.

Что, эти януковичи или Юлька себя украинцами считают? Нет... А это кошмар, который происходит с народом... Село погибает совсем. Недавно я был на Житомирщине, село на 80 домов. Поля - не сорняки, а уже подлесок. Ни одного общественного здания, только сельсовет, который поселковая голова сама белит. Она одна в селе и зарплату получает - 210 гривен. И сердце не вздрогнет в ни один из этих собачников. Ну хорошо, давайте о веселее».

- Юрию Михайловичу, когда вы работали над своими романами, то придерживались четкой исторической канвы, могли ли, скажем, историческую фигуру, которой симпатизировали, изобразить в лучшем свете?

- Интересен вопрос. Я из тех, кто пытался якнайточнише передать события прошлого. Хотя иногда выгоднее было бы перекрутить... Пытался как можно больше прочитать о том событии, о герое. Первый роман - как первая любовь. Ты пишешь, и слезы звучат на глазах. И вот чудо из чудес - чувство читателю передаются - он чувствует те же волнения. Хотя такого роману, как «Семен Палий», я сейчас не написал бы. Он вышел в тогдашних идеологических рамках и здесь уже ничего не сделаешь.

Что хочу сказать, дорогая моя? Я на свое творчество смотрю достаточно критически. Написал я много. Знаю, кое-что уже умерло, кое-что умирает, а что-то, хочется надеяться, продержится дольше. А много есть такого, что сейчас бы не писал.

- Меня в школьные годы поразил ваш роман «Позиция», где вы смогли тонко изобразить мир человеческих чувств... Именно через любовь между агрономом Валерием и дочкой председателя колхоза Линой читала это произведение с восторгом.

- Действительно? А это же роман о селе, о колхозе. Я поехал писать очерк в коллективное хозяйство «Авангард» под Черниговом. С первым секретарем райкома партии заходим в кабинет к председателю колхоза. А перед тем секретарь меня предупредил: если вы не найдете подхода к нему, я здесь не при чем. Пришли, а председатель именно играет в шахматы. Говорит: у меня обеденный перерыв, так что ожидайте. После перерыва начали общаться. У вас, говорю, действительно огромные успехи, как вы их достигли? Председатель показывает на первого секретаря: «Вот он дает мне указания, а я делаю все наоборот. Потому и успех». Такой человек не мог меня не заинтересовать.

В романе, конечно, много производства. Но я писал произведение в период после «Белой тени» - нужно было выходить из подполья, кормить семью. Я тогда еще написал книжку по кибернетиков. Ее уже не могли не напечатать.

- Джек Лондон, скажем, имел по правило ежедневно писать по 1500 слов. Были у вас подобные маячки?

- Да нет... Я писал запоем. И когда уже начинал, то не вставал из-за стола, считайте, ни днем, ни ночью. Прогуливаюсь на природе, а в голове зринають строки. Прибегаю домой и в тетрадь быстро записываю.

- Не печатали?

- Нет, весь возраст от руки. И сейчас лежит на столе роман, пишу его ручкой. Привык так...

- Кто был первым читателем ваших рукописей - жена, деть, друзья?

- Баснописец Анатолий Косматенко. Лучшего человека я в жизни не встречал. За слово неправды он мог на первой же ветви повеситься. Вот он первым и читал.

«Книжки - как корабли. Одни в туманах исчезают, другие достигают новых берегов»

- А сами вы что любите читать? Какие ваши любимые авторы?

- Я ретроград, люблю реалистичную литературу. Одним из наилучших романов считаю «Тихий Дон» Шолохова - или он его писал, или нет, не знаю. Когда-то гостевал у него. Донской хор начал петь песни, и все украинские. Шолохов не выдержал: «Да что вы все хохлацкие пойоте, давайте нашу, донскую, русскую». И хор как грянул - «Ехали казаки из Дона домой». А я смеюсь. «Чего гигочеш?» - свирепствует Шолохов. - «Михайле Александровичу, так казаки же ехали из Дона ДОМОЙ!»

Фицджеральда любил читать, Хемингуей не очень нравился. А еще был такой писатель Меша Салимович, он написал роман «Дервиш и смерть». Об этом произведении говорили, что автор должен умереть, чтобы больше ничем другим не испортить себе карьеру - такой был успех. Украинской его почему-то не перевели. А это произведение для молодых. Там такой глубокий психологизм. Кажется, ничего особенного - сидит монах и размышляет. Но КАК размышляет...

Не скажу, что в настоящее время нет литературы. Литература есть, но она ограничена тиражами. Недавно незнакомый мужчина прислал мне свою книжку, несколько повестей. Ну что это за тираж - 300 экземпляров? Но я прочитал - то настоящая проза! Неплохо начинал Леонид Кононович, но увидел, что нет дела, опрокинулся на детективы. Я вам, как женщине, скажу: у нас хорошая женская литература. Женщины, которые начинали как поэты, написали прекрасные прозаические произведения. София Майданска, Галина Погутяк, Галина Тарасюк, Мария Матиос...

Много выходит такого, что читать нельзя. На конкурс «Коронация слова» поступает свыше тысячи рукописей, но путевого мало. Я некоторое время был у жюри, потом покинул. Хотя одно произведение меня все же поразил, Виктора Киндратовича. Это реалистичный роман о грибнике. Автор писал о себе - всю жизнь он живет из грибов: собирает, консервирует, продает. Спрашиваю - сколько вы знаете сортов? «Но где-то 60», - отвечает. Я сам, если сортов шесть знаю, то и хорошо.

А вообще, кто знает - что такое эта литература?.. В мире есть многие писатели - авторы одного роману. Это не значит, что они написали одно произведение - могли создать гибель, но остался единственный. Книжки - как корабли в море. Одни в туманах исчезают и не возвращаются, другие достигают новых берегов. Единственное, чего не признаю, это современной матюкальщини, какая из нее польза?..