Кобзарь Юрко Фединский рассказал, как американские ребята, которые играют в футбол и пьют кока-колу, начинают играть на кобзе.

Когда вам говорят о кобзаре из США, вы сразу же представляете замечтавшегося музыканта из диаспоры, который верит, что лишь там и сохранилась украинская автентика. Украина ему мыслится как идеальная территория, где все оберегают свое родное и где кобзари - такие же звездные лица, как и поп-исполнители. Такое представление развенчивает американский кобзарь Юрко Фединский, который больше десяти лет тому назад переехал с Соединенных Штатов Америки к Украине, потому что убежденный: лишь здесь можно заниматься настоящей украинской культурой.

Фединский - постоянный участник украинских этнофестивалей, а еще - нескольких известных этноколективов: «Хореи казацкой», «Карпатиян», «Гайдамакив». Играет он профессионально не только на старосветских бандуре и кобзе, а еще на басоли, торбани и более привычной гитаре.

На прошлой неделе он в который раз приехал в Харьков на концерт исполнителей на традиционных кобзарских инструментах «Живые струны». В сентябре Фединский выступал в слободской столице вместе со своим американским учителем - бандуристом Юлианом Китастим.

Друзья - «Гайдамаки», Скрипка, Компаниченко

- Что чувствуешь в Харькове, городе репрессированных кобзарей?

- Мне недавно рассказали об одной львовской церкви, уничтоженной в свое время большевиками. Но львовяне убеждены, что дух той церкви сохранился, и сейчас на том же месте они строят храм по образцу предыдущего. В Харькове происходит подобная ситуация. Духовный центр украинского кобзарства здесь остался. Новая генерация кобзарей должен задание возродить его, надстроить стены. Таких концертов, которые периодически происходят в Харькове, нет в других городах. Конечно, сохранилась и харьковская публика, которая умеет чувствовать эту музыку. Потому то, что мы играем на своих инструментах, в Харькове оживает.

- в 1998 году ты впервые приехал в Украину и остаешься здесь до сих пор. Что побуждало к этому?

- Конечно, я хотел увидеть Украину, потому что считал себя украинцем, следовательно, должен был увидеть свою страну. До этого об Украине мог узнать из каких-то советских книжек. Бабуся, которая с дедом в свое время и эмигрировала в США, больше говорила об ужасе войны. Следовательно, я абсолютно не предусматривал, какой будет эта встреча. Главное, что я почувствовал, приехав в Украину, тот же дух, который живет в моей бабусе. Но нашел я здесь и дух большевистский, который до сих пор сидит в Украине. Конечно, этот дух становится менее ощутимым с годами. Я с радостью родил здесь своего сына - в настоящее время моему Ивану-Мирославу четыре месяца. Моя жена родом из Полтавы. У меня много оптимизму относительно Украины, хотя проблем здесь, конечно, еще хватает. Из этих десяти последних лет два я жил в Америке, был свидетелем террористического нападения 11 сентября... Я жил тогда в Бруклине. Включил телевизор - и увидел, как пылает одна башня. Подумал - дежурное голливудское кино. А тогда упали оба небоскреба - и все ужаснулись.

- Что изменилось в сознании американцев после той трагедии?

- Американцы, конечно, задумались: кто они, что отстаивают? Я же, напротив, окончательно перестал чувствовать себя американцем. Американцы смотрели на меня, как на чужого. Я на то время прожил в Украине два года, но мой босс (я работал секретарем у адвоката) уже считал, что я пришелец, не американец. Хотя я 23 года прожил в Америке! А затем меня пригласили к сотрудничеству «Гайдамака»... Меня очень поразила та музыка, которую ребята играли, - такой фольк-рок. Захотелось заниматься чем-то подобным, но более совершенным. Так возник ансамбль «Карпатияни», который собрал музыкантов-фольклористов, которые не только владели современными инструментами, но и исследовали этническую культуру. «Гайдамаки» - прекрасный ансамбль, но они не знают украинской музыкальной культуры. Потому мы их не копировали, мы начали делать лучше. Кстати, есть еще британская группа «Карпатияна» (британская группа из Манчестера, созданная в 1996 году музыкантом Юрием Балюком. - Авт.). Есть еще «Карпатиянс» - это название, которое нашей группе предлагал Олег Скрипка (путаницы с названиями добавляет еще французская группа «Ле Карпат», прошлогодний участник фестиваля «Страна грез». - Авт.). У меня вообще есть карпатские корни, басист Женя Левкович родом из Закарпатья, Паланюк - тоже закарпатец.

- Потом возникла еще «Хореа казацкая»...

- Да, это уже был не фольк-рок. Мы решили сделать менее популярный репертуар, больше знакомить с забытыми вещами. Тарас Компаниченко привнес танцевальный репертуар. С Тарасом я познакомился несколько лет назад. Мы поняли, что является единомышленниками, что оба ищем не просто самовыражения через кобзарство, а чего-то более высокого. Я был его учеником, потом коллегой. В «Хорее казацкой» мы решили работать без электрических инструментов, хотя эксперименты с материалом себе позволяем. Если, например, есть какая-то забытая украинская поэзия, мы сами добавляем мелодию, главное - чтобы поэзия и дальше звучала. Еще я немножко сотрудничал из «Божичами» и «Гуртоправцями», то было познание фольклора через пение.
Мужской голос из пластинки - голос предков?

- Как так сложилось, что американский парень, который, наверно же, пил кока-колу и ел гамбургеры, заинтересовался кобзой и бандурой?

- Да, я пил кока-колу и играл в американский футбол. Мой папа - англоязычный американец с немецким, ирландским корнем. Мои брат и сестра, по их мнению, является стопроцентными американцами. Со мной случилось иначе: я рано понял, что не американец. В университетские годы я понял, что такое - быть американцем: большая улыбка, веселость... Но свою неамериканскость я скрыть не мог. Это ощущение было от матери и от ее родителей. Моя мама имела фонотеку, где я нашел послевоенную запись выступления капеллы украинских бандуристов. Там раздавался мужской голос, и я подумал, что то голос украинца, то мой голос. Потом я познакомился с людьми из этой капеллы, с Юлианом Китастим - и понял, что то моя семья. Юлиан - главный потомок той капеллы, он владел способом игры на старосветской бандуре.

- Ты жил в диаспоре?

- Два года я жил в Нью-Йорке и узнал, что такое диаспора гетто. Я понимал, что мне это не подходит. В диаспоре невозможно быть профессиональным кобзарем, для этого нужно работать в Украине.

- Ты можешь сравнить отношение украинцев и американцев к аутентичной культуре?

- Если спросить у американцев об аутентичной культуре, они могут переспросить: речь идет ли о той культуре, которую они привезли на эту землю из Европы, о ли культуре индианцев? Украинцы же называют часто автентикой все, что происходило в нашей культуре к большевистской революции. Если же говорить в контексте кобзарства, то, по моему мнению, американцы к нашей культуре относятся объективно, мы же субъективно. И часто у меня возникает мысль: может, мое увлечение кобзарством - это проявление национализма или даже фашизма? Я часто себя спрашиваю: я увлекся кобзарством, потому что это наилучшая культура в мире или из-за того, что это украинская культура?

- Кобзарство даже перевесило блюз и фанк, которые ты играл в американских клубах?

- Относительно этой музыки я тоже был объективным. Это была музыка черных, а мы ими не были. Другое дело с бандурой. Я не занимаюсь экспериментами смешивания американской и украинской культур. В Киеве я тоже был причастен к кантри-блюз группе «Бежал сквозь джунгли», но мы ничего не мешали.

- В Украине должно быть интереснее для человека, который занимается культурой: здесь есть пространство для экспериментов...

- Украинская культура пока еще не знает, куда ей идти. Нам нужно избрать свое, не стать еще одной Европой, Америкой, Польшей или Россией... У нас нет стабильности, никто не знает, что с нами хотят сделать другие страны. У нас нет боеспособной армии. Но мне нравится нынешняя Украина, потому что культура здесь развивается очень активно. И я ей могу в этом помочь. Я - революционер, я готов это делать в непростых условиях. Следующий наш проект - капелла, где все будут играть на разных кобзарских инструментах: торбан, барская бандура, вересайская кобза, старосветская бандура. Участники будут из разных городов. За год мы сможем что-то показать.